Седмица 32-я по Пятидесятнице

Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать. Он же сказал Ему в ответ: Учитель! всё это сохранил я от юности моей. Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест. Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение. И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие! Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие. Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, говорит: человекам это невозможно, но не Богу, ибо всё возможно Богу.

Мк. 10: 17-27

Несколько раз в Евангелиях упоминаются люди, к которым Иисус испытывал любовь. Речь не идет о той любви, которой Он как воплотившийся Бог любил всех людей, в том числе Своих врагов. В данных конкретных случаях речь идет о человеческой любви, выделяющей одного человека из среды прочих.

Мы видели, что, повествуя о встрече Иисуса с богатым юношей, Евангелист Марк отмечает: «Иисус, взглянув на него, полюбил его» (Мк. 10:21). Эту подробность невозможно трактовать иначе как проявление неожиданно возникшего человеческого чувства. Комментаторы в данном случае говорят об отеческой любви, сравнивая ее с тем чувством, многократно описанным в Книге Бытия, которое испытывает отец по отношению к сыну (Быт. 22:2; 25:28; 37:3; 44:20). Но при всей сдержанности Книги Бытия в описании человеческих эмоций, употребляемый в перечисленных случаях глагол «любить» указывает на земную, человеческую любовь, выражающуюся в глубоких чувствах и переживаниях.

Глубокие человеческие чувства, которые Иисус испытывал по отношению к тем, кого любил, сочетаются в Нем с той абсолютной и сверхъестественной любовью, которая не зависит от поступков другого человека. Это та жертвенная и всеобъемлющая любовь, которая приведет Его на крест.

Комментируя обращение «благий», преподобный Ефрем Сирин пишет: «Юноша назвал Его благим (Ср. Лк. 18:18), как если бы он заискивал перед Ним. Подобным образом ищущие расположения у других называют их благими, однако Он избегал возвеличивания людьми. Потому, чтобы показать, что эту благость Он имеет от Отца по природе и по рождению, а не по одному только имени, Он сказал: „Один только благ“ (Ср. Мф. 19:17; Лк. 18:19). И не умолчал, но добавил: „Отец“, давая тем самым понять, что Сын благ, как и Отец, ибо подобен Ему».

Узнать больше Вы можете в книге митрополита Волоколамского Илариона «Иисус Христос. Жизнь и учение», размещенной в свободном доступе на нашем портале, а также в книгах серии «Читайте Евангелие».

Также Евангелие дня с митрополитом Иларионом доступно в специально созданном Телеграм-канале.

Святой Прокопий происходил из крестьян Вятской губернии. В двадцать лет родители хотели его женить, но святой тайно ушел в город Хлынов и принял на себя подвиг юродства. Провидя волю Божию, святой Прокопий, как древние пророки, объявлял её наглядным образом. Однажды в вятскую темницу был заключён опальный московский боярин Михаил Татищев. Святой Прокопий, приходя к нему, пытался тянуть узника через решетку или бил по замку тюрьмы. Вскоре боярин был оправдан и освобождён. В другой раз блаженный пришёл в приказную избу, снял с местного воеводы, князя Григория Жемчужникова, шапку и надел на себя. Затем святой Прокопий, как судья, сел на его месте, взял князя за руку, привёл к тюрьме, затворил его в ней и ушёл. Через несколько дней по повелению царя воевода был на неделю заключён в темницу.

Ввиду крайней тенденциозности наших мнимых староверов всюду вводить только осьмиконечный крест с косым – небывалым на древних крестах – подножием – и пренебрегать четвероконечным, я додумывался до начала этого обычая в нашей Церкви, сравнительно недавнего (века XIV или XV), и пришёл к следующему заключению. Наши предки хотели косым поперечником закрепить мысль, что неверный разбойник праведным судом Божиим за богохульство низошёл в ад (что означается нижним концом косого поперечника), а благоразумный разбойник за истинное покаяние и богословие вошёл в рай (верхний конец). Ничего противного вере и благочестию в этом объяснении, конечно, нет, и Церковь употребляет оба вида креста – о четырёх и восьми концах; но косое подножие навязано Кресту Господню напрасно. Богословствуй каждый правильно, согласно с Церковью, но придавать Кресту такую принадлежность, которой на нём не было, – значит делать нововведение в деле, которое свято для всего христианского мира и с действительностью не согласно.