Паломничество на Синай. Глава 17. Лечебница души

Валерия Алфеева

Библиотекарь отец Юстин изучает манускрипт в библиотеке монастыря Святой Екатерины
Библиотекарь отец Юстин изучает манускрипт в библиотеке монастыря Святой Екатерины
Источник: Ekathimerini-com

 

Знаменитая синайская библиотека по количеству и ценности манускриптов уступает в мире только Ватиканской. В прежние века в монастырских лабиринтах можно было встретить указатель со стрелкой: «Лечебница души», и табличка с этими двумя словами висела на двери библиотеки.

Жаль, что в юности не попался на моем пути такой указатель к хранилищу всеисцеляющей мудрости, я пробиралась в книжных лабиринтах вслепую и вышла к святым отцам только в тридцать пять лет: лучше поздно, чем никогда, но все-таки еще лучше — раньше. Потом я собирала эти книги по страничке — в России их относили к запретной литературе, приходилось тайно делать ксерокопии, и на месячный литературный заработок, если не тратить деньги ни на еду, ни на что другое, можно было приобрести два святоотеческих тома. Лет через пять у меня собралась библиотечка, где было все насущное и любимое — Симеон Новый Богослов, Исаак Сирин, Макарий Египетский, Добротолюбие, основные труды по догматике... Но что эти домашние десятки книг перед тем, к чему в праве иметь доступ любой человек, чтобы жива была душа его...

Сопровождает меня, за временным отсутствием библиотекаря, Анастасис — Тасис, как называют его монахи, интеллигентный молодой фотограф, приглашенный из Афин, чтобы делать микрофильмы с древних рукописей и ценных книг — работа на много лет. Он с удовольствием показывает сначала фотолабораторию и современную аппаратуру, с помощью которой уже сделаны первые сотни микрофильмов.

Потом отпирает еще одну дверь, металлическую, тяжелую, как дверь сейфа, и мы входим в просторное помещение высотой в два этажа, построенное для библиотеки в верхней части нового монастырского корпуса. Очень светло, стеллажи установлены в простенках между большими окнами — по четыре секции в длину, по шесть рядов вверх. Сквозные лесенки ведут на мощные антресоли, поднятые на каменных колоннах, там секции повторяются еще на шесть рядов вверх, до потолка; такие же стеллажи стоят посреди зала, во всю его протяженность.

Какой разительный контраст представляет эта радостная даже на первый взгляд картина с нарисованной нашими паломниками прошлого века — епископом Порфирием Успенским и архимандритом Антонином Капустиным, потрудившимися для систематизации и составления упомянутого каталога!

Или вот страничка из «Путешествия на Синай в 1881 году» русского академика Н. Кондакова, знатока византийского искусства и иконографии. Отдав дань восхищения богатейшему складу древних пергаментных кодексов, к которому уже с XVI века устремляются палеографы, исследователи и библиоманы со всей Европы, он упоминает, что из этого склада обогатилась венецианская библиотека Марциана; а наша публичная библиотека украсилась дивной и величайшей драгоценностью — древнейшим Синайским кодексом Евангелий, вывезенным из монастыря профессором Тишендорфом. И далее Кондаков пишет: «Великолепные и рядом же сгнившие или истлевшие манускрипты кучами разложены по ящикам и мирно покоятся там до тех пор, пока не приедет любитель. Толстый, добродушный отец эконом принесет тогда связку ключей в полпуда весом, отомкнет заветные ларцы и начнет носить вам, трудясь истинно в поте лица своего, груду за грудой. Рукописи, положим и понумерованы, да номеров нельзя никак добиться: все сложено по формату в ларцы, а шкапов сделать не на что. Рукописи находятся притом в трех местах, перемешаны с инкунабулами; иные сохраняются только потому, что их никогда не трогают, а тронь, так рассыпется мелким мусором, — так она истлела. Как во времена Тишендорфа, двадцать лет назад, так и теперь есть и корзины с листками, только их не употребляют уже на приманку для удочек и не дают туристам. Синайский кодекс ведь был открыт на дне такой корзины. Как начнешь рыться в такой корзине, так просто делается дурно от затхлости, и отец эконом упрашивает оставить хлам: ему самому неприятен этот дух, и он старается держаться ближе к окну; десятки насекомых и паучков торопливо разбегаются, потревоженные в своих жилищах. И, конечно, мало приятно видеть древние, едва держащиеся папирусы завернутыми в тряпку, или смотреть на выставку наиболее любопытных листков унциального письма, наколоченных гвоздиками на доски, но ведь причиною этого варварства та же бедность». 

Наши паломники желали лучших времен для Синая. И вот эти времена настали. Монастырь достаточно богат, чтобы содержать свои несметные рукописные и печатные сокровища в порядке и достаточно знает им цену, чтобы не позволять приезжим библиофилам обследовать стеллажи и извлекать из них бесценные находки. История с Синайским кодексом послужила уроком на века, и горькие воспоминания о ней изливаются даже в строки путеводителей: «Сейчас наиболее значительным манускриптом библиотеки является Сирийский кодекс V века... В прошлом библиотека имела также Синайский кодекс IV века, который был заимствован в 1865 году немецким ученым Тишендорфом в интересах русского царя для исследовательских целей. Кодекс, посланный в Санкт-Петербург, никогда уже не был возвращен. В 1933 году советская власть продала его Британскому музею за огромную сумму в 100 000 фунтов».

Справедливости ради следует сказать, что в путеводителе утрата монастырем кодекса передана превратно.

Полтора века назад, в 1844 году, в первое посещение монастыря, известный библейский филолог и палеограф, лейпцигский профессор Тишендорф, знакомясь с библиотекой, нечаянно обнаружил корзину с отрывочными листами и клочками старых рукописей, предназначенных для растопки печки. В одном из пергаментных листов он к своему изумлению обнаружил древнейший список библейского текста. Таких листов он извлек из корзины 129 и 43 из них выпросил у монахов, посоветовав им хранить остальные. Через девять лет он снова отправился на Синай, драгоценной рукописи уже не нашел, но не утратил надежды. Еще через три года, встретившись в Германии с приехавшим на минеральные воды министром народного просвещения России Авраамом Сергеевичем Норовым, известным паломником на Святую землю и человеком, близким к царскому двору, Тишендорф увлек его своими планами. Для нового путешествия на Синай нужны были разрешения турецких и египетских властей, синайского архиепископа и немалые средства. Вернувшись в Петербург, Норов доложил о намерениях ученого императору Александру, — так была решена и субсидирована из личных средств царской фамилии третья экспедиция Тишендорфа для изучения христианских древностей на Востоке: она состоялась в 1859 году.

 

Синайский кодекс (фото Британской библиотеки)
Источник: Codex Sinaiticus 

В подарок монахам Тишендорф привез несколько экземпляров своего издания текстов Ветхого и Нового Заветов и продолжил занятия в библиотеке. Перед самым его отъездом, эконом упомянул, что у него есть список текста 70 толковников и, развернув красное сукно, показал 346 листов большого формата. Среди них Тишендорф сразу же с великой радостью узнал листы, пятнадцать лет назад извлеченные им из корзины. Только он один вполне понимал цену вновь обретенному сокровищу: это был почти полный текст Ветхого Завета, весь Новый Завет, послание Варнавы и «Пастырь» Ерма.

Не смея вначале и мечтать о приобретении манускрипта, ученый добился разрешения переписать его. Рукопись на почтовом дромадере привезли в Каир. Два месяца Тишендорф неотрывно наблюдал за перепиской, которую осуществляли немцы — медик и аптекарь, разбирал стертые временем слова и исправлял бесчисленные искажения текста, сделанные переписчиками прошлого тысячелетия. Одновременно велись переговоры о приобретении кодекса. Слухи об открытии уже привлекли в монастырь английского исследователя, предлагавшего большие деньги. Но игумен принял решение поднести рукопись в дар императору Александру. Переговоры продолжались еще десять лет, и только в 1869 году монахами монастыря был подписан акт подношения, точно оговаривающий условия и суммы возмещения. Акт гласил, что монастырь приносит императору России «в дар» рукопись Ветхого и Нового Заветов, а взамен получает 7000 рублей для своей библиотеки и 2000 рублей в пользу монастырского подворья на Фаворе, — для того времени это было немало.

Еще до приобретения рукописи, в 1862 году, она была великолепно издана в России в четырех факсимильных томах с предисловием и комментариями Тишендорфа. Из трехсот роскошных экземпляров сто предназначались автору, двести были разосланы в дар публичным библиотекам, в том числе и в синайскую.

Конечно, это не может служить утешением синаитов в их утрате, как неутешительно и то, что советская непримиримая к духовности власть распродала и растратила все остальное, что за долгие века накопила Россия. Дивная и величайшая драгоценность украшает ныне коллекцию Британского музея, — и однажды мне довелось увидеть там разворот страниц древнейшего кодекса под стеклянной витриной.

Из синайского монастыря вывезен и приобретенный для библиотеки под Женевой исключительно ценный и прекрасно сохранившийся папирусный кодекс, написанный красивыми заглавными буквами около 200 года и содержащий двадцать одну главу Евангелия от Иоанна.

Несмотря на огромные потери, монастырская библиотека не оскудела великими сокровищами, накопившимися с первых веков гонений, когда многие христиане находили здесь последнее убежище. Теперь в библиотеку пускают редко и лишь для того, чтобы окинуть ее единым взором. Ученые мужи, приезжающие из Греции и других стран, получают нужный им фолиант в отдельном зале и работают в присутствии библиотекаря, а через несколько лет им будут выдавать на просмотр микрофильмы.

Прежде чем подняться наверх, Тасис подвел меня к нескольким столам под стеклянными прямоугольными колпаками и откинул плотную солнцезащитную завесу с первого из них. Под стеклом хранятся некоторые исторические документы и послания, скрепленные печатью патриархов, императоров и турецких султанов.

Большой лист с потрепанными краями и оборванным углом оказался копией знаменитого ахтинаме, дарованного самим Магометом отцам монастыря в 624 году, — по некоторым свидетельствам, к тому времени в горах Синая обитало около семи тысяч пустынников. Это завещание основателя ислама и его пророка — удивительное свидетельство его веротерпимости, обещает монастырям, инокам и христианам не только неприкосновенность и защиту во всех пределах Синайской пустыни, но и особые преимущества, вроде освобождения от податей даже в военное время, неприкосновенности владений и помощи в обновлении храмов. Подлинник ахтинаме с рисунком маленькой мечети на полях, исписанный сплошной арабской вязью, утвержденный подписями двадцати одного свидетеля и — вместо печати — отпечатком всей приложенной в нижнем углу правой руки Магомета, хранится в сокровищнице султана в Константинополе.

Копия ахтинаме Магомета с переводом
Источник: Wikimedia Commons

А эта копия — с той же вязью, рисунком и приложением руки — спасала монастырь от полчищ магометан даже до начала XVI века, когда турецкий султан Селим завоевал Египет. По-своему пересказывает Магомет в двадцатой главе Корана явление Бога Моисею в Неопалимой Купине и начало исхода, но мусульмане почитают ветхозаветного пророка, и даже в одном из опустевших монастырей недалеко от Иерусалима, ныне занятом мечетью, под разноцветными коврами стоит гигантская гробница, посвященная мусульманами памяти Моисея. В прежние века на небольшой макушке горы Синай рядом с церковью Преображения находилась мечеть, теперь разрушенная; мечеть была построена даже внутри самой монастырской ограды, она до сих пор сохранилась и занята под склад.

Рядом с ахтинаме — грамота, украшенная приложением другой руки покорителя народов — Наполеона Бонапарта, вторгшегося в Каир в конце XVIII века — разумеется, не ее отпечатком, а собственноручной подписью императора. В девяти параграфах приказа на французском языке, с ошибками в правописании и символом Республики, Наполеон объявляет себя покровителем монастыря, обещает синаитам свободу от податей, пошлин и всякой посторонней духовной власти «из уважения к Моисею» и для того, чтобы синаиты «передавали будущим векам память о завоеваниях» Наполеона! По этому поводу епископ Порфирий много иронизировал: Наполеон мечтал увековечить свое имя даже в пустыне, забывая, что монахи предпочитают военной славе — славу Божию, а именам кровавых завоевателей — имена мучеников и святых.

Как образец одного из пергаментных манускриптов Нового Завета развернута под стеклом драгоценная рукопись, от начала до конца написанная золотым литургическим унциалом —разделенными, высокими и особенно красивыми буквами — с фигурными заглавными буквами и миниатюрами. Сохраняется предание, что это дар монастырю императора Феодосия Хризографа VIII века, хотя палеографы склонны относить его к более поздним векам. Какое благоговение вызывают эти изящные золотые буквы, инициалы в виде условных растительных побегов и птиц, держащих веточки в клювах, эти писанные по золоту миниатюры с фигурой Христа в пурпурном хитоне и голубом гиматии, Богоматери и евангелистов... Такими буквами и нужно писать бессмертные слова, такими красками напоминать образ бессмертного Слова, чтобы они отражали сияние Славы Отчей.

Есть ли слова нашего времени, способные выдержать испытание красотой и золотой весомостью унциального письма? Обесценившиеся слова на серой газетной бумаге, пачкающей руки, в развалах на тротуарах — вот удел многословящей пустоты.

И разве возможен перевод богослужения на наш язык — падший, обесцвеченный, безблагодатный и омертвевший?

И другую «золотом писанную, расцвеченную, блестящую книгу, которую прогремел совершенный глашатай Бога, величайший книжник между монастыреначальниками» и которую «изготовил инок Иосиф... во искупление, во очищение грехов», увидела я на соседнем столе — «Слова» святого Григория Богослова.

Пергаментный манускрипт XI-XII века раскрыт под стеклом на роскошной выходной миниатюре и первой омилии «На святую Пасху». Святитель Григорий в игуменском кресле пишет свои омилии внутри трехарочного портика византийского храма с синими куполами, башенками и пристройками. Внизу, перед входами в портик, бьют фонтаны — источники воды живой, а за низкими царскими вратами зеленеют деревца и пестреют цветы — там рай затворенный. Этим райским красным, синим, золотым узором украшен нимб Богослова, и портик под расцвеченной аркой залит сияющим светом. Из сегмента неба, приоткрытого под аркой, святого благословляет Господь. Купола увенчаны процветшими крестами, и капители колонн прорастают цветочными лепестками, и все так празднично ярко, пестро, исполнено богатством деталей и блеском красок... Это восточная декоративность, но проросшая из византийской духовности; это живописная пасхальная радость, порожденная высоким напряжением мысли Богослова; это украшенный лилиями портик, вводящий читателя в светозарную глубину мысли...

На другой странице, над златосплетенным греческим текстом начальной омилии «На Святую Пасху» раскинут широкий и пестрый, как райский голубеющий луг или восточный ковер, полог с овальной миниатюрой Воскресения Христа, стоящего на сокрушенных вратах ада и изводящего из него Адама, Еву и Авеля. Святитель Григорий говорит о светозарном и великом дне, когда Христос воскрес, чтобы и наши души воскресли в Нем из мертвых, а миниатюрист одаривает нас своей мерой этой пасхальной радости, и чудесные маленькие деревца, как символы Древа жизни, цветут на полях богословия.

И «Книгу Иова» с древним письмом и двадцатью четырьмя миниатюрами на фоне античного ландшафта, залитого пурпурным заревом, я увидела, и самую маленькую Псалтирь высотой менее сантиметра, тоже древнюю, написанную, может быть, святой Епистимией, и многое еще. И было мне позволено раскрыть и подержать на ладонях старинное Евангелие в тяжелой серебряной кольчуге.

Потом поднялись по сквозной лесенке, похожей на трап, на второй ярус, к самым вместительным по высоте секциям, занятым древними греческими папирусами и пергаментами, одетыми в тисненую кожу. Всего в каталог занесены три тысячи манускриптов; тысяча сто найдены, приобретены и подарены библиотеке после составления каталога. Есть еще более пяти тысяч печатных изданий, и многие из них сохранились от первых десятилетий книгопечатания. Мы проходили вдоль сирийских, арабских, коптских, эфиопских, грузинских, армянских разделов, иногда доброжелательный гид извлекал по моей просьбе и раскрывал какую-нибудь персидскую или сирийскую книгу с арабесками на полях, со сказочными миниатюрами на темы Священного писания.

С высоким напряжением ждала я этих мимолетностей: каждая могла стать нечаянным озарением. Вдруг миниатюра являет Неопалимую Купину как пламя, исходящее из сосуда, напоминающего Святой Потир, и вспыхивают в памяти имена святых, видевших Божественный огонь в Чаше и причащающихся от Огня. Или, — один из древнейших символов: в овальном инициале богослужебного текста два павлина с длинными расцвеченными хвостами и коронами на изящных головках погружают клювы в Чашу — откровенно и возвышенно напоминая души, пьющие из нее бессмертие.

Мое обозрение синайской библиотеки, — к сожалению, поневоле поверхностное, — длилось только три с половиной часа, но они были не менее наполнены, чем часы созерцания икон.

В самом конце посещения лечебницы души набрели мы и на большой славянский раздел. На титульном листе Четвероевангелия XI века я прочла: «Прииде раб Божий многогрешный поп Петр от Подунавию от града Никополь в монастырь Синайский в лето 1568 при епископе Евгении». Рядом стояли Евангелия в кожаных переплетах с тиснением, с золотыми обрезами, Псалтири, молитвословы, принесенные в дар русскими паломниками, молившимися здесь о родной земле.

Господи, разве теперь Ты не слышишь страдание народа Своего и не знаешь скорби его и не придешь избавить его и вывести его из нового рабства?